"Похороны советского кинематографиста Андрея Тар­ковского, находившегося во Франции в изгнании с 1984 го­да, состоялись вчера на православном кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа после отпевания в русской церкви на улице Дарю".

"Юманите", вторник, 6 января 1987 года.

Примерно так десятки газет во всем мире отметили уход из жизни советского кинорежиссера Андрея Тарковского.

Как же начиналась жизнь Андрея, где он родился, как рос, каким был в детстве?

От мамы и бабушки мы много раз слышали историю рож­дения Андрея. После смерти мамы к этим воспоминани­ям прибавились документы из ее архива.

Все оставленное мамой наследство умещается в простом деревянном ящике, который сделал году в 1946-м пленный немец по имени Герберт.

Давняя мамина подруга, Ирина Шигорина, получила ком­нату в квартире нового дома — неслыханное по тем временам счастье! Дом строили военнопленные. Один сектор дома за­селялся, остальные достраивались. По строительным лесам Герберт добирался до Ирининого окна и таким образом хо­дил в гости. Его подкармливали как могли. Обогретый, покуривший, он вылезал в окно и возвращался на свое рабочее место. Был он плотником и в знак благодарности смастерил тете Ире табуретку, а ее дочке — кукольную ме­бель.

За полбуханки хлеба Герберт с немецкой аккуратностью сколотил маме довольно большой деревянный ящик с крыш­кой. Еле донесла она его с Плющихи, дома долго радовалась, какой ящик замечательный — красивый и вместительный. Ящику нашлось применение: мама сложила туда письма, телеграммы, записки, папины рукописи - много чего нако­пилось у нее за годы. Там лежат наши детские рисунки, записи расходов, долгов, платежные квитанции и даже талоны хлебных карточек за 1947 год, которые остались "неотова-ренными", потому что в декабре их отменили.

Казалось бы, пустяки, мелочи, которые мы не ценим в настоящем, но которые со временем приобретают значение семейных и даже исторических документов.

При жизни мамы мы никогда не лазали в ящик, знали, что она этого не любит. Я смогла открыть его крышку — за годы ящик потемнел, обшарпался — спустя восемь лет после маминой смерти.

Начну я с ранней весны 1932 года, с той самой весны, когда у Арсения и Маруси Тарковских родился сын — перве­нец Андрей.

В конце марта они отправились в рискованное путешест­вие — выехали из Москвы в село Завражье Юрьевецкого рай­она. Это было довольно большое село с пятиглавой церковью (в которой крестили Андрея). Стояло оно на левом берегу Волги недалеко от впадения в нее реки Нёмды. Там жили ма­мины мать и отчим — Вера Николаевна и Николай Матвее­вич Петровы. Отчим был врачом и работал в местной боль­нице, а квартиру снимали в доме Кудряшовых на втором этаже. В Иваново-Вознесенской области Петровы оказались в самом начале двадцатых годов. Они уехали из Москвы по двум причинам — чтобы не умереть с голоду и чтобы Николай Матвеевич мог удовлетворять свою неудержимую страсть к охоте. Выбрали волжские места, потому что он родился в городе Шуе, тоже Ивановской области. Жили Петровы при больницах - цели купить собственный дом как-то не стави­ли - в Кинешме, в небольшом городке Юрьевце, в Завражье. А после Завражья — в поселке с загадочным названием "Крас­ный Профинтерн". "На Профинтерне",— говорила бабушка. Мы много раз спрашивали, что такое "Профинтерн". Мама и бабушка говорили что-то про профсоюзный интернационал, что вызывало еще большее недоумение в наших детских умах, потому что никак эти слова не увязывались с тихим заволжским поселком, с широкими волжскими плесами, с запахом мокрой древесины, воды и гудками пароходов. Поселки эти сохранились, их не затопила Большая Волга. А Юрьевец оказался единственным приволжским городом, построившим дамбу и сохранившим таким образом свой облик: центральная улица, идущая параллельно Волге, и взбирающиеся на горы перпендикулярные улочки и переулки. Город, конечно, сильно изменился с довоенных и военных времен, когда мы там бывали, но то, что остался он незато-пленным, я отношу к чудесам, как и то, что уцелел дом № 26 в 1-м Щиповском переулке в Москве, где прожил Андрей тридцать лет жизни...

В одном из писем мама написала о своем "положении", и из Завражья посыпались письма с просьбами и мольбами

(бабушке был присущ высокий стиль)  рожать у Николая Матвеевича в больнице.

А путь был неблизкий и трудный. Сначала — поездом до города Кинешмы, тогда поезда на паровозной тяге шли туда около суток. В Кинешме на привокзальной площади стояли ямщики с лошадьми, ждали пассажиров (лошади ели овес из мешков, надетых на морды, рядом ходили куры, прыгали воробьи — тоже питались). Родители сговорились с одним из ямщиков и поехали — километров тридцать на лошадях, в розвальнях. Дорога шла вдоль Волги, потом по замерзшей реке. Волга должна была того гляди вскрыться, и они боя­лись, что не успеют добраться до места.

Вот мамино письмо, которое так и не было отправлено. Адресовано оно в Москву, папиной сестре, с которой мама очень дружила. "29 марта. Милая Лёничка! Доехали мы хо­рошо, то есть я не родила. Ехали долго, с трех дня до пяти ночи, три часа кормили на постоялом дворе лошадь, а сами ходили и мучались, скоро ли она накормится. Дорога разбита ужасно..." Предполагалось, что мама родит числа двадцатого, но дорогой ее сильно растрясло, и роды начались раньше срока. Маму не успели отвезти в больницу. Рожать пришлось дома, на обеденном столе. Наша милая, бестолковая бабуш­ка так разволновалась, что забыла, где находится дом аку­шерки, и они с папой с трудом ее разыскали. Принимали роды Николай Матвеевич и акушерка Анфиса Осиповна Маклаши-на. После того как все завершилось, отчим сказал маме: "Ну, Маруська, следующего рожай где хочешь! Слишком уж нервно — принимать у своих".

Сохранилась тетрадь — дневник, который родители на­чали вести с первых дней появления Андрея на свет. Это листы бумаги, сложенные вдвое и прошитые нитками. Пи­сали родители по очереди - у кого было время и силы. Ино­гда записи идут подряд, иногда несколько дней пропущено. В дневнике подробно рассказано о первых трех месяцах Андрее­вой жизни.

Дневник открывается папиной записью от 7 апреля 1932 года: "В Завражье в ночь на 4 апреля, с воскресенья на понедельник, родился сын... Пятого был зарегистрирован, назван Андреем и получил "паспорт".

Глаза темные, серовато-голубые, синевато-серые, серо­вато-зеленые, узкие; похож на татарчонка и на рысь. Смот­рит сердито. Нос вроде моего, но понять трудно, в капоч-ках. Рот красивый, хороший..."

Папа со свойственным ему нетерпением сразу же взял справку о рождении сына. Написана она рукой акушерки (орфография как в оригинале).

"Удостов ерени е.

Гражданка гор. Москвы Мария Ивановна Тарковская
1932 года Апреля 4-го разрешилась живым сыном.
1932 г, 4.IV.   Акушерка Завражной сов-больницы

А. Маклашина. Врач Н. Петров."

Мария Ивановна с Андрюшей. Завражье. 1932

18        Марина Тарковская

Вот таким, несколько- архаичным по стилю документом официально засвидетельствовано появление на свет будуще­го режиссера Андрея Тарковского.

А на следующий день папа поспешил в Завражский сель­совет (он никак не хотел ждать до Москвы) и на основе этого удостоверения получил на Андрея свидетельство о рождении. Бланк отпечатан на простой бумаге, за годы "Сви­детельство о рождении" пожелтело, обветшало, оно тщатель­но подклеено мамой. На нем видна отметка "Паспорт выдан". Но тогда до этого было еще очень далеко — целых шестнад­цать лет...

Во время войны в Юрьевец, где мы жили в эвакуации, Андрею пришло письмо. От папы, с фронта. На стороне, где пишется адрес, вверху напечатано: "Смерть немецким ок­купантам!" Имеется штамп: "Просмотрено военной цензу­рой". На обратной стороне — текст, написанный химическим карандашом папиным красивым, аккуратным почерком:

"4. IV. 1943. Дорогой, родной мой Андрюша, поздрав­ляю тебя с днем рождения. Я болен и лежу в госпитале, ско­ро уж меня выпишут. Я так хорошо помню, как ты родился, мой милый. Мы с мамой ехали до Кинешмы поездом, а отту­да на лошадях до Завражья. Волга должна была вот-вот тро­нуться. Мы ночевали на постоялом дворе, и я очень беспо­коился за мамочку.

Потом родился ты, и я тебя увидел, а потом вышел и был один, а кругом трещало и шумело: шел лед на Нёмде. Вечерело, и небо было совсем чистое, и я увидел первую звезду. А издалека была слышна гармошка, и это было одиннадцать лет назад..."

Вот так родился Андрей, и вот почему у него в графе "Место рождения" стояло "Село Завражье Ивановской об­ласти".

Странно и тяжело было увидеть на справке о его смер­ти, выданной нам в мэрии парижского пригорода Нейи-сюр-Сен (больница, где Андрей лечился и умер, находится в этом районе): "...Родился 4 апреля 1932 года в Иванов­ской". В какой-то непонятной Ивановской... "Что им Гекуба?"

Вернемся в 1932 год. Посылаются телеграммы в Моск­ву. Бабушка Вера поздравляет папину мать, Марию Данилов-

ну, с рождением внука; она впервые подписывается своим новым званием — "бабуся". Папа сообщает своему другу литератору Льву Горнунгу: "Четвертого родился сын, бла­гополучно. Тарковский". А вот — ответная телеграмма. Она еще лаконичнее, чтобы не расходовать зря слова, да и деньги, в которых у Льва Владимировича всегда была нуж­да: "Поздравляем всех. Горнунг". Эмоции были позже, ближе к осени, когда Горнунг самолично приехал в Завражье.

Итак, в доме маленький ребенок. Нарушена размерен­ная, спокойная жизнь Петровых. Хотя какая спокойная жизнь могла быть у провинциального врача? Николай Мат­веевич был специалистом по "всем болезням". Утром он ра­ботал в стационаре, потом вел прием в поликлиническом от­делении, на стареньком велосипеде объезжал больных на дому. По ночам часто раздавался стук в окно, приезжали за врачом из окрестных деревень. Уставал Николай Матвее­вич и нуждался в отдыхе.

Андрюшка был беспокойным. Вот что пишет мама: "8 апреля, пятница, седьмой час вечера. Рыська (так про­звали малыша.— М. Т.) спит. И все спят после обеда. Я ночью не спала совсем... Вой стоял дикий. Он вообще имеет обыкно­вение днем спать, как пьяная кошка, а ночью часа два бодр­ствовать. Если бы не дедушка, то наплевать бы... 12 апреля, около 10 часов вечера. Ночь была кошмарная. Орет, и ничего нельзя сделать..."

Бедные Петровы были не в состоянии больше терпеть, и беспокойное семейство решили переселить в мезонин боль­ничного флигеля: в две небольшие комнаты с балкончиком; внизу же помещалась лаборатория. Было это недалеко — несколько минут ходьбы. Папа привел жилье в порядок, побелил потолок и стены...

Вообще, судя по дневнику, отец принимает деятельное участие в заботах о сыне: стирает бесконечные пеленки, укачивает Дрилку (еще одно прозвище, от имени Андрей.— М. Т.), сочиняя при этом шутливые песенки. Вроде этой:

Расскажите, как живет Ваш любимый, милый кот. Рано утром он встает И, как водится, орет.

Вот, вот, как живет

Наш любимый, милый кот...

В дневнике появляется хвалебная запись мамы: "...Па­па Ася — замечательно хороший папа и очень хорошая няня".

Андрюша с мамой. Юрьевец. 1933

Когда я читаю этот дневник, меня удивляет вот что: как мама, измученная бессонными ночами, кормлением, ку­панием и прочими заботами о ребенке, находила возможность вести подробные записи. Я объясняю это не только любовью к новорожденному, но и потребностью изложить на бумаге

происходящее. Эти безыскусные записки заменяли маме творчество. Стихи мама писала раньше, в студенческие годы. Она их уничтожила, считая недостойными для существования. Но дневники вела. Правда, не постоянно, но тем не менее от­дельные куски жизни оказались записанными...

На хуторе Горчаковых. 1935

Папа легко загорался, был нетерпелив, спешил немедлен­но и до конца сделать то, что в данный момент его увлекало. Был он прекрасный рукомесленник (Андрей унаследовал эту его черту) — мастерил, переплетал книги, чинил обувь, арти­стически  штопал  носки.   Он хорошо рисовал, вырезал из

бумаги сложнейшие, "китайские" фигуры. Мог ночь напролет ремонтировать пишущую машинку, разобрав ее на миллион частей. Мог читать книги или писать стихи и днем и ночью, не замечая ничего вокруг. Но вовремя начать переводческую работу, нелюбимую, но необходимую для заработка, и делать ее систематически, изо дня в день, чтобы потом спокойно сдать, не мог. Никакие разумные доводы и увещевания не могли заставить его сесть заранее за работу. Зато за несколь­ко дней до срока начинался аврал. Папа не ел, не пил, почти не спал. Мама создавала обстановку "наибольшего благопри­ятствования". В результате работа сдавалась, но родители долго приходили в себя после стресса...

Вот так и с дневником. Пережилась первая радость после рождения сына, начались е